Category: наука

«ПЕРВЫЙ КОРНИЛОВСКИЙ ПОХОД»


(Воспоминания участника)

В период боев маленькой «Армии генерала Конилова» под Екатеринодаром, я находился в конном Баклановском отряде. Отряд был донской, и состоял из офицеров и донской учащейся молодежи. Нас в отряде было два кубанца: мой старший брат и я. К тому времени я уже «сделал карьеру»: был вахмистром отряда.

Всей конницей командовал ген. Эрдели. Мы находились на левом фланге нашей пехоты, штурмовавшей Екатеринодар, в «Садах».

Как сейчас помню, утром 1-го апреля (1918 г.) ст.ст., кто-то сказал мне, что ген. Корнилов убит, на что я ответил: «Более глупой и идиотской шутки ты не мог придумать…»

Но это оказалось истиной.

Вскоре ген. Эрдели получил приказание: «Коннице атаковать станцию Черноморской жел. Дороги, дабы выходом во фланг большевикам дать возможность нашей пехоте вытянуться из боя».

Старый конник, Генерал-от-Кавалерии, понимал, что атака в конном строю железнодорожной станции, в районе которой находились два красных бронепоезда бившие по нашей пехоте, значило: для спасения пехоты конница должна была пожертвовать собой. И на глазах у старого генерала навернулись слезы. Но приказ – есть приказ.

Распоряжение было отдано. Баклановский отряд прошел «Сады», и при выходе из них развернулся для атаки; левее нас тоже развернулся Кубанский Гвардейский Дивизион. И, наконец, левее гвардейцев развернулась Кубанская офицерская сотня. Точно не могу сказать, куда были направлены остальные части нашей, увы, немногочисленной конницы.

Броневики дали по нам 2-3- выстрела, не причинивши вреда, и задымив ушли по направлению на Екатеринодар. Пехота же большевиков, занявшая позицию вдоль полотна железной дороги, оставалась спокойна и огня не открывала. Как молния пронеслась мысль: «Это же красная гвардия!». (В то время большевики на Кубани еще не имели настоящих строевых частей. Части, носившие громкое название «Красной гвардии», фактически представляли из себя вооруженный сброд, впадавший сразу в панику при виде атакующей конницы).

Но рассуждать было некогда. Мы уже шли широким наметом, и дистанция быстро сокращалась. Шли мы, однако, по вязкой кубанской пахоте, и уже перед самыми цепями, на топкой низине, наши измученные кони стали сбавлять аллюр. Первая шеренга красных опустилась для стрельбы «с колена», и с дистанции прямого прицела мы были встречены правильными залпами пехотного огня. В некоторых местах мы дошли на 30-35 шагов, кое-где отдельные всадники прошли через неприятельскую цепь, но в общем под сильным огнем наша атака захлебнулась.

Впоследствии мы узнали, что против нас были только что прибывшие с Кавказского фронта настоящие строевые части.

Конница свою задачу выполнила, но потери людьми и лошадьми были тяжелые; мы не смогли вывезти ни своих убитых, ни своих раненых. Гвардейцы потеряли своего командира полковника Рашпиля.

С темнотой наша пехота начала отход, а к утру и мы прибыли в колонию Гнечбау. К вечеру 2 или 3 апреля наш отряд получил приказание разобрать по сумам брошенную или оставленную «Кубанскую Казну» (при оставлении Екатеринодара Кубанское Правительство вывезло за Кубань все серебро, хранившееся в казначействе), и быть готовыми к немедленному выступлению. «Крыли» мы бросивших двуколки с казной, на чем свет стоит! Кони уставшие, голодные, а тут еще добавочная нагрузка.

Куда едем, зачем… ничего никто не знает. Слухи ползут самые невероятные: «Наша пехота ушла пробиваться в горы…Конница разбегается…», и т.д. Неудачный бой под Екатеринодаром, смерть ген. Корнилова, все это сильно понизило дух. Более слабые духом, несколько человек, действительно оторвались, и судьба их осталась неизвестной.

При выходе из колонки я заметил оставленного хорошего коня, и предложил брату вернуться за ним. В колонку уже входили красные, но стоило рискнуть: уж больно хорош был конь! Мы вернулись, взяли коня, и догнали отряд на переправе. Не успели мы похвастаться своей «военной добычей», как откуда ни возьмись – «Гаврилычь»! (Так шутя называли мы донцов). «Так што это конь Войскового Старшины Ш. Я за конем!» - «А ты скажи своему Войсковому Старшине, нехай он вернется за конем в колонку, где он его бросил!».

Но оказался виноватым не Войск. Старшина, а сам «Гаврилычь»:

- «Все взял, а коня не то забыл, не то запамятовал». – Пришлось отдать.

Переправа затянулась. Железнодорожный мост не имел сплошного настила, а только две доски посредине рельсового пути. Если конь оступался и проваливался между шпалами, стоило больших усилий вновь поставить его на мостки. Нервы у всех были страшно натянуты, подойди спереди или с хвоста красный бронепоезд – нам пришлось бы жарко! Кто-то не выдержал и решил переехать речку вброд; мы только услышали душераздирающий крик: «Ратуйте!», погибающего в болоте… Только к утру, закончив благополучно переправу, мы прибыли в станицу Дядьковскую.

Не успели мы там спешиться – вот тебе и приемщики за серебром тут: «Сдавайте!» Приняли от нас серебро, а с ним, как процент, пару «теплых слов» и комплиментов за то, что бросили его в колонке.

В ст.Дядьковской сосредоточилась вся небольшая Белая Армия. Проходя по улице я увидел как в одном из дворов садился на лошадь ген. Марков, страшенный ругатель, но за свое бесстрашие и заботу о подчиненных, любимый всей армией. К нему подошел какой-то доктор: «Ваше Пр-во, правду ли говорят, что мы окружены?» - «Совершенно верно, мы окружены», спокойно ответил Марков. Спустившись в седло, он посмотрел на доктора: выражение лица последнего было не из веселых. «Знаете, доктор, г…. тот начальник и г….ые те войска, которые не прорвут окружение. До свиданья!» И ген. Марков выехал со двора.

После дневки мы двинулись в направлении хутора Журавского. Наш отряд шел в авангарде. Генерал Эрдели следовал за нами. Я был начальником головного разъезда. В дозоре, не помню с кем, шел мой брат. Дело было к ночи и мы шли на сокращенных дистанциях. С гребли я заметил, что по ту сторону виднеются какие-то люди. Выскочил к дозору. Брат докладывает: «Здесь красная застава. На вопрос – кто идет – я сказал, что казаки с хутора Малеванного. – По мобилизации? – Да. – Говорю брату: «Ты им скажу, что сейчас подъедет остальная группа», а сам метнулся к взводному, Донского войска есаулу Алексееву, из молодых, но отличному боевому офицеру. Весь взвод на рысях двинулся через греблю. На ходу Алексеев распорядился: «Спешимся и смешаемся с ними, а как я зажгу спичку – разом кончать».

Красная застава вышла из хаты, даже не захватив винтовок. В этот момент на конце гребли появился выехавший вперед ген. Эрдели. Кто-то из красных крикнул ему: «Товарищ, у тебя подпруга распустилась!» Генерал ничего не понял сразу; я потянул его за рукав вниз и сказал: «Это красные. Сейчас все будет кончено». Объяснять было некогда. В этот момент вспыхнула спичка, раздались выстрелы и застава была полностью ликвидирована. Только двое успели прыгнуть в реченку, но и они не ушли.

Много времени прошло с тех пор. Забываются числа, имена и названия. И хоть много написано про общий ход Белой борьбы на Кубани, а вот, такие небольшие инциденты в литературу не попадают. А жаль. Ибо по ним нашей молодежи будет легче дать правильную оценку той борьбы.

Ген. М. ГЕТМАНОВ

НАЧАЛО БЕЛОЙ БОРЬБЫ

27-ой ГОД БОРЬБЫ

Вспоминая сегодня крупнейшее событие в русской истории 20-го века – уход горсти героев духа в поход против взбунтовавшегося океана грязных большевистских вод, мы предоставляем слово в первую очередь старшим из тех, кто первые подняли это движение, охватившее ныне весь культурный мир во главе с Германией.

Мы печатаем сегодня (с некоторыми сокращениями за отсутствием места) статью сына основателя и идеолога Белого движения – генерала Алексеева.

Три поколения участвуют ныне в борьбе со страшным злом. Этой борьбе уже посвящена богатая мемуарная, военная, научная и художественная литература.

Мы приводим сегодня страничку из романа П.Н. Краснова «От двуглавого орла к красному знамени» с описанием смерти ген. Корнилова.

Этот страшный сокрушительный удар в самом начале движения не угасил веры и бодрости духа героев. Борьба продолжалась.
Когда грязные волны большевизма захлестнули всю нашу Родину и Белая армия должна была покинуть родную землю, мы продолжали нашу борьбу и за ее пределами.

Несмотря на тяжелые условия эмигрантской жизни, мы вели эту борьбу неустанно и непрерывно. К ней постепенно присоединялись и в нее втягивались наши дети и наши внуки.

А когда представилась возможность взять снова винтовки в руки, в рядах Русского Корпуса были полностью представлены все три наши поколения.

Мы помещаем сегодня статью сына одного из виднейших вождей Добровольческой армии ген. Кутепова, находящегося ныне в наших рядах.

Как 26 лет тому назад мы верили, что Правда, Честь и Доблесть победят, так верим и сейчас. Долгие годы борьбы не убили нашей веры, а еще больше укрепили уверенность в том, что теперь когда мы не одиноки и когда во главе борьбы стоит самая могущественная в мире германская армия, - большевизм будет уничтожен.
С этой глубокой верой мы вступаем в 27-ой год нашей борьбы.

Газета «Русское Дело» Белград №9(39), воскресенье, 27 февраля 1944 года, с.3.

Collapse )

Доктор Кошкин: "в 1917—1959 население в СССР потеряло 110,7 млн человек".

Ива́н Алексе́евич Ко́шкин (в 1950-е годы сменил фамилию на Курга́нов) (1 января 1895, деревня Займище Шалаховское Троицкой волости Яранского уезда Вятской губернии — 16 сентября 1980, Нью-Йорк США) — русский и советский экономист и демограф, доктор экономических наук (1940), американский советолог.
Родился в крестьянской семье. В девять с половиной лет начал работать по найму рассыльным в волостном управлении и писцом. С 1907 жил в Уфе, был учеником-рабочим на заводе Федорова, а затем писцом в конторе. Позднее уехал в Сибирь, поселился в Кургане, где начал работать табельщиком у подрядчика плотничьих работ, но уже вскоре занимался торговлей железом и был конторщиком в магазине.
Одновременно много учился, в 1911 окончил коммерческие курсы бухгалтерии. С того же года работал бухгалтером, а затем главным бухгалтером в Союзе сибирских маслодельных артелей. В 1915, закончив экстерном Курганскую гимназию, занял должность главного бухгалтера Уральского союза потребительских обществ.

В 1916—1917 служил в армии, окончил Чистопольскую школу прапорщиков, участвовал в Первой мировой войне на Кавказском и Западном фронтах. После демобилизации вернулся в Курган, где работал бухгалтером в городской управе.
Некоторое время служил офицером в белой армии адмирала А. В. Колчака, затем работал в кооперации и Томском продовольственном комитете «Упродукт», недолго учился на историко-филологическом факультете Томского университета. В мае 1920 был арестован как бывший колчаковский офицер, и до октября того же года содержался в концлагере в Омске.

В октябре 1920 вместе с другими офицерами был отправлен в Москву, а оттуда в Петроград, где содержался в тюрьме «Кресты», но через месяц был освобождён. Поступил на работу бухгалтером на центральный карантинный пункт, затем являлся заместителем уполномоченного Сибирского краевого союза потребительских обществ, главным бухгалтером, заместителем управляющего Ленинградской областной конторы «Маслоцентр». В 1921 вновь ненадолго арестовывался, но освобождён как служивший в белой армии по мобилизации, происходивший из крестьянской семьи и не представлявший угрозы для советской власти.
С 1924 — доцент Ленинградского института народного хозяйства имени Ф. Энгельса. Как опытный практик в области бухгалтерии, он был допущен к преподаванию без диплома о высшем образовании, который так и не получил (в 1920-е он учился во Всесоюзном заочном финансово-экономическом институте, но не закончил его). С 1927 — доцент факультета советского права Ленинградского государственного университета. Также преподавал во Всесоюзной академии потребительской кооперации. До 1930 совмещал педагогическую деятельность с бухгалтерской работой.

С 1930 — преподаватель, в 1934—1935 — профессор Ленинградского института советской торговли имени Ф. Энгельса. С 1936 — профессор Ленинградского финансово-экономического института (ЛФЭИ), с 1937, одновременно, профессор Московского института советской кооперативной торговли. Также руководил секцией планирования в Ленинградском научно-исследовательском институте потребительской кооперации. С 1940 — декан финансового факультета ЛФЭИ, с декабря 1941 — заместитель директора ЛФЭИ по научной работе (во время блокады Ленинграда институт продолжал работать).

С 1940 — доктор экономических наук (тема диссертации: «Вопросы учёта основных фондов»). Всего в советский период издал свыше 60 работ по бухгалтерскому учёту. Автор книг «Счетоводство первичных потребительских кооперативов» (1926), «Лавочная отчётность. Документировка, учёт и отчётность розничных предприятий» (1929, переиздания в 1930 и 1932), «К методике оперативно-балансового учёта» (1933), «Вопросы учёта основных фондов» (1939), «Система подготовки и переподготовки бухгалтерских кадров» (1939), «Построение бухгалтерских счетов (Теория счёта)» (1940), «Построение бухгалтерского баланса (Теория баланса)» (1940). По оценкам современников, его труды отличались простотой и чёткостью изложения, связью теории с практикой, анализом практически всех проблем, имевшихся в то время в бухгалтерском деле.

Весной 1942 вместе с институтом был эвакуирован из Ленинграда в Ессентуки, был назначен исполняющим обязанности директора ЛФЭИ.
В августе 1942, перед занятием немецкими войсками Ессентуков, будучи антикоммунистически настроенным, принял решение остаться в городе и сотрудничать с оккупационными властями. В декабре 1942 покинул Ессентуки вместе с отступавшими немецкими войсками. Добрался до Берлина, где работал сварщиком на заводе. Участвовал в деятельности «власовского» движения в качестве члена национального совета Комитета освобождения народов России (КОНР).

В 1945 бежал на Запад, но был отправлен американскими властями в советский репатриационный лагерь, откуда совершил побег; вновь был задержан американцами, но на этот раз выдан не был.
Жил в Германии, а с 1949 — в США, где вначале работал упаковщиком на спичечной фабрике. С 1951 активно участвовал в деятельности Народно-трудового союза, был активистом антикоммунистического движения, в 1957 выступал с основным докладом на Гаагском конгрессе «За права и свободу в России», публиковался в журнале «Посев» и ряде других эмигрантских изданий.

В США под фамилией Курганов (выбранной, видимо, в память о жизни в Кургане) опубликовал ряд советологических трудов, в которых значительное место уделялось демографической проблематике. Среди них: «Нация в СССР и национальный вопрос» (1961), «Семья в СССР» (1967), «Женщины и коммунизм» (1968). Первым занялся подсчётом потерь населения СССР за период советской власти, используя при этом официальные источники. По его мнению, в 1917—1959 население в СССР потеряло 110,7 млн человек — с учётом как прямых потерь, так и биологического ослабления нации вследствие падения рождаемости. Полагал, что к таким драматическим потерям привели как войны и репрессии, так и разрушение традиционной семьи, повлекшее за собой нарушение динамики прироста населения.

Данные исследований Курганова (Кошкина) получили известность в среде эмиграции, на них ссылался А. И. Солженицын. Они, разумеется, не могли быть обнародованы в СССР в период жизни учёного, однако они часто цитировались после распада Советского Союза.

Воспоминания адъютанта ген. А. В. Туркула

Афанасьев Сергей Иванович.
Родился в Гродненской губернии 18.7.1901. Закончил Одесскую гимназию. Служил в 1-м уланском Петроградском полку. Поручик. Георгиевский кавалер. В годы Гражданской войны – в рядах ВСЮР. Галлиполиец. С 1921 г. проживал в Югославии. С 1941 г. служил в Организации Тодта. В 1945 г. – адъютант генерал-майора А.В. Туркула. После Второй мировой войны проживал в лагере Парш под Зальцбургом, затем эмигрировал в США. Умер в г. Санта-Барбара 4.6.1988.
Из писем Н.Н. Протопопову (1983-85 гг.):
...ген[ералы] Туркул и Крейтер получили разрешение формировать Русский Корпус. Ваш Корпус [Р.К. в Сербии] должен был стать нашего Корпуса Первой дивизией. Я был адъютантом ком[андира] корпуса ген[ерала] А.В. Туркула. В 1942 году [очевидно в 1943 г.] проезжая в отпуск, заехал в Берлин и встретился с ген[ералом] Власовым на его вилле в Дабендорфе, через полк[овника] Кромиади. На вилле были: Трухин, Жиленков и др. «Пистолет вам надо оставить, а теперь пожалуйте». - «А этот?» - «Раз показали, то идите». Встретились, я ему сделал доклад о Рос[сии]. Были у него довольно странные взгляды, но это вполне понятно, ибо он, как коммун[ист] и сидя в плену не мог охватить политические события. Услышал от него: «Старый дурак Краснов». - «Почему?» - «Я ему предложил приехать ко мне. Он отказался. Как я мог явиться к нему? Я командующий Армией, а он только казачий атаман». Затем была фраза: «Я всех этих Кирил Сидырычей в Россию не пущу». На мой вопрос: «Вы хотите сказать Е[го] В[ысочество] Великий Князь Владимир Кириллович?» - «Да, все эти Сидырычи». На мой вопрос Деспотули [поручик, редактор газеты «Новое слово»]: «Какое впечатление от Власова?» - «Немцами поставленный фюрер, но не Богом данный вождь». - «Такое же мнение и у нас».
Последняя встреча была в Зальцбурге. Он проезжал поездом в Чехию и вызвал г[енерала] Туркула на вокзал и отдал приказ: нашим формированиям перебрасываться в Чехию. До тех пор они не встречались, и я ему представил г[енерала] Туркул[а], г[енерала] Крейтер[а]. Г[енерал] Туркул ответил, что идти в Чехию это попасть в мешок и в лапы красных. Нам надо отходить в сторону наступающих союзников и в случае чего перейти швейцарскую границу. «Я вам приказываю и вашего мнения не спрашиваю. За ослушание знаете, что следует». Вскочил на подножку и укатил. Он был очень возбужден, красное лицо. Болен или под влиянием алкоголя.
Вот почему я не попал в Корпус, хотя душой был с вами. В Зальцбурге я ходил в русской форме с погонами, с георгиевским крестом, галлиполийским, полковым и романовской медалью. Погоны были те же [что и у советских офицеров], да отличия другие. Лицезрели белобандита. Это были офицеры из Общей комендатуры. Было забавно!
[…]
После эвакуации Белграда [октябрь 1944 г.] организация Тодт была перенесена в Вену, и я, услышав, что будет формироваться Русский Корпус под командованием г[енерала] Туркула, явился [к н]ему в хотель «Империал», после нашего разговора и узнав, где я живу, визави предложил мне вести запись поступающих, которых он будет направлять ко мне. При эвакуации Вены [апрель 1945 г.] он выехал в авто с г[енералом] Крейтером и шофером Брезгун[ом]. Я получил задание собрать русских и вывести из Вены, что я выполнил. Во время пребывания в Вене ген[ерал] Туркул был вызван в Берлин в Химлеру, заведовавшему всеми добровольческими формированиями. Вернулся он с полномочиями формировать корпус с русскими знаками отличия. Ваш Р.К. должен был стать нашей первой дивизией и мы должны были получить офицеров для вторной дивизии, казалось все хорошо, но дела катастрофически падали [у] немцев. При переезде в Зальцбург началось формирование, и я получил должность адъютанта. Вышел из орг[анизации] Тодт и одел русские погоны и крест Св. Георгия, Романовскую медаль, Галлиполийский крест и полковой значок, таким образом я был во всей красе и стал мозолить глаза немцам, когда вошли американцы, то я продолжал также, когда образовалась комендатура четырех [держав] и появились советы, то были забавные встречи двух форм русской и советской. Американцы, разобравшись, потребовали сдать оружие, и наш штаб был в центре города в бараке. Оружие было сдано, из отеля [мы] были выселены и г[енералы] Туркул и Крейтер поместились в доме рядом. Начались тревожные дни. Все еще теплилась надежда на то, что [союзники] образумятся и уничтожат последнего тирана, но увы – дорогой друг Джо победил и тут своей хитростью. Эпопея была закончена.
Мы стояли на месте и над нашим бараком развевался русский флаг, перед дверями стоял автобус с громадной надписью «Родина вас ждет», - так просто и удобно, - садись и ты на Родине. Желающих не было, и, не дождавшись пассажиров, [автобус] через несколько дней укатил. Г[енералы] Туркул и Крейтер были вызваны американцами и дело запахло выдачей. Слепой случай нас спас. С нами говорил полковник, родом поляк. Спросил на каком языке говорит г[енерал] Туркул, он ответил: только по-русски. По-английски никто. Я вызвался, что владею немецким, польским, югославским, чешским. «Вы поляк?» - «Нет, я родился в Польше, но русский». Он меня стал спрашивать из каких мест и мою фамилию, где наше имение. В Гродненской губернии возле Волковыска. - «Вашего отца звали Иван Емельянович?» Тут я стал в тупик. Он мне объяснил, что в свое время мой отец помог ему выехать в Америку.
[…]
Ночь прошла спокойно. Через пару дней к бараку в городе, где находился наш штаб, подъехал красный легковой авто немецкой марки и вышло два ам[ериканца] в форме и лейтенант спросил по-русски: «Где ген[ерал] Туркул?» - «Я вас провожу» - и повел вокруг да около. По дороге отдал распоряжение выпустить воздух из шины и предупредить Т[уркула]. Перед этим у нас в бараке появился [человек] в ам[ериканской] форме, оказавшийся сыном полковника, которого белградцы прекрасно знали. Он покровительственным тоном сказал: «Пишите письма вашим родным и знакомым». Многие стали писать. Я стал приглядываться к молодцу, его окружили, и был оживленный разговор. Форма ничего, а вот ботинки не ам[ериканские], из кобуры торчала рукоятка пистолета советского, такой как у меня был по возвращении из России. Я выхватил его пистолет и убедился, что это родной брат моего. «Ты, сукин сын, советский агент!» Он побледнел и бросился удирать. Вот этот случай меня навел на мысль, что это советчики – капитан и лейтенант, приехавшие к Т[уркулу]. В комнату меня не пустили. Вскоре вышел Т[уркул] в сопровождении ам[ериканского] офицера. Я пошел за ними, пришли к авто. Возле оказалась м-м Неверовская, наша переводчица. Я ей: «За мной, Т[уркула] увозят советы!» Главная улица была в одном квартале, как раз проезжал служебный джип М.П. [Military Police – военная полиция]. Я остановил и сказал: «Скажите им, что украден генерал» и указал на красный авто. Завыла сирена, и мы догнали [его] возле комендантского правления 4-х сил. Я выскочил на ходу и открыл дверь со стороны Т[уркула] и помог ему выйти, с другой стороны выскочил капитан с револьвером. Я крикнул Неверовской: «Спросите М.П., - это амер[иканские] офицеры?», - и они ответили «Да». Лейтенант спросил по-русски: «Что вы хотите?» Я ему сказал: «Я боялся, что ген[ерал] Т[уркул] увез[ен] советами. Теперь я спокоен». Т[уркул] не вернулся, и на следующий день я отправился в полицию, но там ничего не знали и направили в тюрьму. Я приготовил передачу: франц[узскую] булку разрезал, вынул мякиш и вложил папиросы и спички, тонким куском хлеба закрыл. В канцелярии был симпатичный старичок, и на мой вопрос [ответил]: «Да, Т[уркул] у нас». - «Можно его увидеть?» - «За что он арестован?» - «Мы были у знакомых на именинах и выпили, возвращались позже 9 час[ов]. Я убежал, а его арестовали». - «У меня не указано, за что он арестован. Можете его видеть». Я попросил передать завтрак. Я спросил относительно распоряжений. Никаких. На следующий день мне старичок сказал: «Т[уркул] взят от нас амер[иканцами]». Продержали его все лето, и когда выпустили, то поселили в одном доме в версте от нашего лагеря Парш. Я сейчас же отправился к нему и спросил, присылать ли ему охрану. «Меня охраняют». Я в лагере построил барак, в котором хранил два авто, один БМВ, а другой маленький «Фиат». «Фиат» не имел документов, и Т[уркул] и я сделали у нотариуса договор, что фотогр[аф] С.А[фанасьев]. продал кауфману Т[уркулу]. Это оказался авт[о], который оставил[и] нем[ецкие] оф[ицеры] ему, когда бежали. Впоследствии он его подарил князю Шенгелая. Вскоре ему разрешили переехать в Мюнхен. Вот почему я был назначен нач[альником] полиции в Парше, сначала решили меня назначить комендантом, но т.к. я военный, то назн[ачили] штатского. Ген[ерал] Крейтер уехал неизвестно [куда]. Ген[ерал] Выгран оставался до самого конца лагеря Парш и жил вместе с ген[ералом] Баумгартен[ом]. Так закончилась эпопея формирования Русского Корпуса со знаками и погонами русск[ой] армии.
[…]
При штабе были г[енерал] Бермонт-Авалов, г[енерал] Выгран, полк[овник] Золотухин (сумец), полк[овник] Рубцов (петроградец), корнет Брезгун. Один г[енерал] Туркул был пехота.
У меня есть фото банкета в хотеле «Империал-Вена». По получении [должности] ком[андира] Корпуса г[енерал] Туркул объявил о непосредственном подчинении В[еликому] Кн[язю] Владимиру Кирилловичу РНСУВ [Русский Национальный Союз Участников Войны]. При расставании г[енерал] Туркул отвинтил значок с пиджака и передал мне: «Мне нечем Вас наградить, но примите этот знак как память».
[…]

Уничтожение коммунистами русской интеллигенции во время "Большого террора".

«Дело славистов» (Дело «Российской национальной партии») — уголовное дело по обвинению в контрреволюционной деятельности против большого числа представителей интеллигенции (в основном из Москвы и Ленинграда) в 1933—1934 годах.

Как и в более раннем "Академическом деле", целями, по-видимому, были централизация науки, борьба с научными обществами и пресечение старой академической традиции. Большое число лингвистов среди задержанных объясняется начавшимся вторжением государства в науку о языке, в частности, насильственным внедрением «нового учения».

Дело никогда не существовавшей "Российской национальной партии" фабриковалось секретно-политическим отделом ОГПУ в 1933 — 1934 гг. Непосредственное руководство этой фальсификацией осуществлял впоследствии изменивший сталинскому режиму заместитель начальника отдела Генрих Самойлович Люшков [видный деятель ЧК-ОГПУ-НКВД. Комиссар государственной безопасности 3-го ранга (что соответствует званию генерала-лейтенанта). По национальности - еврей]. В 1938 г., став к тому времени комиссаром госбезопасности и начальником УНКВД по Дальневосточному краю, он переметнулся на сторону японцев и консультировал их разведку до августа 1945 г., когда и был убит новыми хозяевами.
Само название "Российская национальная партия" далось чекистам с трудом, было придумано лишь в конце следствия в феврале 1934 г.

Дело РНП иногда в литературе неточно называют "делом славистов". Проходили по нему главным образом представители интеллигенции, проживавшие в Москве, Ленинграде, Киеве, Харькове, Минске, Краснодаре, Смоленске, Ярославле. Среди арестованных (с сентября 1933 г. по апрель 1934 г.) было много видных деятелей науки: академики М.Н.Сперанский и В.Н.Перетц, члены-корреспонденты АН СССР Н.Н.Дурново, Г.А.Ильинский, A.M.Селищев, будущие академики В.В. Виноградов и Г.А.Разуваев, а также искусствоведы Ф.И.Шмит, Н.П.Сычев, П.И.Нерадовский, этнографы А.А.Миллер, Д.А.Золотарев, Б.Г.Крыжановский, С.А.Теплоухов, Ф.А.Фиельструп, антрополог Г.А.Бонч-Осмоловский, лингвисты В.Н.Сидоров, П.А.Расторгуев, И.Г.Голанов, литературоведы и филологи В.Ф.Ржига, А.Д.Седельников, Н.Л.Туницкий, Н.И.Кравцов, реставратор и архитектор П.Д.Барановский, нумизмат P.P.Фасмер, музыковед К.В.Квитка и др.; об одном из пострадавших ученых — Б.Л.Личкове — мы будем говорить специально. Но среди арестованных были и скромные агрономы, врачи, музейные работники; их привлечение к делу должно было свидетельствовать о "массовости организации". Колесо репрессий подмяло под себя более 100 человек, в том числе 34 — в Москве и 37 — в Ленинграде (дела обоих академиков шли отдельно). Судьбы арестованных сложились по-разному. Довольно многие после нескольких лет заключения или ссылки вернулись к работе. Но во время следствия покончили самоубийством С.А.Теплоухов и Н.Л.Туницкий, погиб от несчастного случая Ф.А.Фиельструп. В 1937 г. после повторного "суда" было расстреляно не менее 14 человек, в том числе Н.Н.Дурново, Г.А.Ильинский, Ф.И.Шмит, Б.Г.Крыжановский, умерли в лагере или в ссылке В.Н.Перетц, А.А.Миллер, Д.А.Золотарев, P.P.Фасмер, А.Д.Седельников и др.
Кроме того, собирались доносы на В. И. Вернадского, М. С. Грушевского, Н. Д. Зелинского, Н. С. Курнакова, Д. Н. Ушакова, Д. П. Святополк-Мирского, Н. К. Гудзия, М. В. Щепкину, эмигранта В. Н. Ипатьева.

По версии следствия, учёные принадлежали к фашистской партии, действия которой координировались из-за границы. Зарубежными вдохновителями назывались Н. С. Трубецкой, Р. О. Якобсон, П. Г. Богатырёв и М. Фасмер. Партия якобы организовывала повстанческие ячейки, устроила диверсию на опытной станции и готовила убийство Молотова. «Доказательств» было множество — Дурново общался с членами пражского кружка и готовился стать сватом брату Н. Трубецкого, брат Фасмера работал в Эрмитаже и т. д. Некоторые из арестованных (в том числе Кораблёв, Дурново и Р. Фасмер) дали признательные показания, другие (например, Селищев) отказались. Геолог Личков, друг Вернадского, под давлением сообщил о связи академика с партией, но затем пытался предупредить его о возможном аресте.
Отмечалось, что «в основу программных установок организации были положены идеи, выдвинутые лидером фашистского движения за границей — князем Н.С.Трубецким. Сущность их сводилась к следующему: 1) Примат нации над классом. Свержение диктатуры пролетариата и установление национального правительства. 2) Истинный национализм, а отсюда борьба за сохранение самобытной культуры, нравов, быта и исторических традиций русского народа. 3) Сохранение религии как силы, способствующей подъему русского национального духа. 4) Превосходство «славянской расы», а отсюда — пропаганда исключительного исторического будущего славян как единого народа».
Арестованные по «ленинградскому делу» обвинялись, в частности, в том, что «вели широкую нац. фашистскую пропаганду панславистского характера, широко используя в этих целях легальные возможности научной и музейной работы», создавали и сохраняли экспозиции залов, посвященных русскому искусству дореволюционного периода, которые «тенденциозно подчеркивали мощь и красоту ста­рого дореволюционного строя и величайшие достижения искусства этого строя».

По «ленинградскому» делу также проходят ученые химики и геологи (Г.А.Разуваев, И.А.Андреевский, М.Г.Валяшко, Б.Л.Личков). И.А.Андреевский и М.Г.Валяшко входили в ближайшее окружение крупнейшего химика-не-органика академика Н.С.Курнакова, а Б.Л.Личков был тесно связан с академиком В.И.Вернадским, работал вместе с ним в Комиссии по изучению производительных сил страны (частью которого был Сапропелевый комитет). Н.С.Курнаков и В.И.Вернадский фигурируют в деле в качестве руководителей РНП, но арестованы они не были.

Очевидно, что первоначально задумывавшийся шумный процесс над научной гуманитарной интеллигенцией, возможно, по типу «Промпартии» или «Шахтинского дела», подготовить не удалось.
Сейчас уже нет необходимости доказывать, что никакой "разветвленной контрреволюционной национал-фашистской организации" не существовало, а ее "участники", хотя в большинстве своем и не жаловали Советскую власть, но не могли и помышлять о вооруженной борьбе. Все это было установлено еще в 50 — 60-е годы: осужденные по ленинградскому делу были реабилитированы 28 ноября 1956 г., В.Н.Перетц — 9 июля 1957 г., "москвичи" — 26 октября 1964 г. Лишь реабилитация М.Н.Сперанского по случайным причинам задержалась до 1990 г.

ПОДРОБНЕЕ